1926 год был тем переломным моментом, когда перед страной встал выбор: или Общее Благо, или "тьма фетишизма". Победило последнее. "Напомним о свойствах, совершенно недопустимых в общине: невежество, страх, ложь, лицемерие, своекорыстие, присвоение, пьянство, курение и сквернословие".[35] Все это со временем возникло не только в общине, но и в государстве в целом. К этому черному списку Учителя присоединили и насилие, против которого предупреждали особо. "Из всех насилий самое преступное и уродливое зрелище являет насильственная коммуна. Каждое насилие обречено на реакцию самую худшую".[36] Через три года страна оказалась свидетельницей насильственной коллективизации, а через несколько десятков лет — "самой худшей реакции": развала аграрной основы страны и нравственного упадка деревни.
Предчувствие жесточайших репрессий, идеологически оправдываемые ложной сталинской теорией усиления классовой борьбы по мере строительства социализма, находим на страницах "Общины". "Ни капиталистический сыск, ни инквизиторские тюрьмы недопустимы".[37] И еще. "Труд невозможен среди вражды, — опережая надвигающееся, пишут авторы "Общины". — Строение немыслимо среди взрывов ненависти. Содружество борется с человеконенавистничеством".[38]
Община или коммуна, в истинном духовном ее смысле, в России не состоялась. Революция, ведомая ложными целями и представлениями, задушила ее. Тоталитарное государство подменило ее коллективизмом или принудительной коллективизацией.
Какие бы эксперименты, какие бы подмены не производились с сознанием, искоренить энергетику природного религиозного чувства в человеке невозможно. Это чувство — одна из важнейших составляющих его духа, оно унаследовано от космической его изначальности. В тоталитарной же России поток этого чувства, лишенный нормального духовного питания, направился не к Высшему, а туда, где возрастал ядовитый цветок бездуховного учения. И поэтому предметом веры стала марксистская теория коммунизма, а предметом поклонения — ее основатели и их последователи. Диктатор, создавший чудовище тоталитарного государства, стал земным богом и "великим учителем".
Два первых вождя были обожествлены — один после смерти, другой уже при жизни. Вслед за ними каждый генсек претендовал, если не на должность живого бога, то определенно на роль наставника и учителя своего народа, и несмотря на то, что некоторые из них были малограмотны и не могли даже овладеть "священным писанием", последнее "мудрое" слово, в любой области жизни и деятельности страны, оставалось за ними. Обширный и выдрессированный чиновничий аппарат, "коллективный учитель" народа, вкладывал в уста очередного генсека "мудрые" мысли и "исторические" доклады. На смену старому русскому царству пришло "новое" священное царство.
