Когда я писала эти строки, чувствовала себя на его месте, и его откровение подтверждало мне открытую им истину..."
Вторая половина 30-х годов была расцветом деятельности Латвийского общества имени Рериха в Риге. В это время музей обогатился ценными экспонатами. В его экспозицию, помимо картин Николая и Святослава Рерихов, входили и выдающиеся работы латышских коллег Николая Константиновича по Академии художеств. Работало издательство "Угунс". Наряду с произведениями Живой Этики, стали публиковаться авторские труды по восточной философии. Расширялись связи Латвийского общества с единомышленниками из других стран.
Официально прервавшее свою деятельность по "приказу свыше" в 1940 году, Латвийское общество имени Рериха в нелегальном положении продолжало работу. Для Катрины Драудзинь, как и для большинства членов Общества, роковым оказался 1949 год. Начались поголовные обыски, аресты. Рериховцев судили заочно – тайным совещанием в Москве. Их разбросало по лагерям Заполярья и Средней Азии.
К.Драудзинь пришлось прервать свой труд по Живой Этике. Усадьба "Лачплешос" была разграблена, пропало много книг, рукописей и писем Елены Рерих.
В эти скорбные годы я и познакомилась с нею в инвалидном лагере Абезь Интинского района. Это была худощавая старушка невысокого роста, в очках. Она ни на что не жаловалась и все невзгоды лагерной жизни (а их было так много) переносила мужественно. Поражали ее отзывчивость и доброта, которые согрели и меня.
Мне – 17 лет... Обуреваемая отчаянием безысходности и страха смерти я была готова совершить безрассудный поступок... И она, уравновешенная, мужественно переносящая все лишения – протянула мне руку помощи, открыла путь к учению Живой Этики, объяснила закон кармы и сущность испытаний, обогащающих опытом и мудростью. Уже тогда я поняла, что без лагерных испытаний не смогла бы стать искусствоведом и писательницей, заглянуть в души других людей...
И можно было меня понять – я впервые была оторвана от матери. Срок предельный – 25+5, переписка и посылки ограничены двумя разами в год. Безысходность, грубость, жестокость. И вдруг – проникновенные слова, внушавшие надежду и веру в то, что все еще впереди. Только в это нужно сильно верить и посылать миру свои добрые, искренние мысли, приходить на помощь страждущим, больным. Эти советы помогли мне решиться пойти работать в инфекционный изолятор. Драудзинь сказала: "Мы верили в вас и мысленно поддерживали вас". Когда меня весной 1955 года досрочно освободили с запретом жить в Риге до амнистии, Катрина Драудзинь предложила мне прописаться у нее в Юмправе. На прощание она сказала: "Как хорошо, что вы освободились в марте. У меня в "Лачплешос" уже цветут подснежники".
В Юмправе я дождалась возвращения Екатерины Драудзинь. Как сейчас помню, вернувшись, она уже на следующий день взялась за работу. Вставала рано, едва рассветет, и отправлялась в сад – поливала и полола грядки. После завтрака, строго вегетарианского, принималась за основное дело жизни – восстановление утерянной части "Индексов". Мне запомнилось: большая просторная комната, окна открыты настежь. Никакой лишней мебели, на сдвинутых столах – маленькие белые листочки, исписанные мелким почерком. Такие же листочки на подоконниках, этажерке.
