Крест Оригена
От Оригена требовали отречения.
— Вы не можете меня лишить моей веры, как не можете оставить меня без креста.
У Оригена отняли его крест. И посадили Святого в темницу.
Однажды тюремщик застал его у окна тюрьмы.
— Где же твой крест? — спросил тюремщик.
— В море, — ответил Ориген.
Тюремщик подошёл и увидел, что в море плывёт корабль.
Мачта с перекладиной на ней напоминала крест.
Оригена перевели в другую камеру, откуда море не было видно. Но и там тюремщик однажды застал Оригена у окошка.
— Где твой новый крест?
— На улице.
Тюремщик выглянул и увидел проезжающую мимо тюрьмы колесницу. Спицы колёс были крестообразны.
Оригена перевели в камеру с окном, выходящим на глухую стену.
— Опять любуешься крестом?
—Да.
Тюремщик подошёл, но ничего не увидел за решёткой.
— В чём же ты теперь нашёл твой крест?
Святой не ответил.
Тюремщик ухмыльнулся и ушёл, уверенный, что Ориген из одного упрямства не признал своего поражения.
Но Ориген видел крест. И даже не один, а множество крестов.
Он смотрел на решётку окна.
Врата шамбалы
Слева была пропасть; справа была пропасть.
Он шёл по страшно узкой — в ширину его ступни — тропе, ведущей на, казалось бы, недосягаемую вершину.
Позади остались преодолимые только его непреклонной волей лишения: холод, голод, жажда, такая усталость, что не только идти, но подняться на ноги не хватало сил...
И всё же он вставал и карабкался вверх и вверх.
Теперь он был у Цели.
Прямая, как стрела, тропа, вела в заветные, открытые настежь, Врата.
И до них оставалось несколько шагов.
Он не шёл, не бежал, а как бы летел на крыльях...
Но что это?
На его пути, на голой каменистой тропе без единой травинки, возвышался фантастически красивый цветок, передать великолепие которого не способно никакое самое изощрённое воображение...
Невозможно достичь Врат, не задев, не повредив, не обидев Цветка: слишком узка тропа. И остановиться нельзя — не удержать равновесия...
Слева — пропасть; справа — пропасть.
Впереди — наконец-то осуществимое Желанное всей его жизни. Но на шаг от Желанного — беззащитное Прекрасное...
Как можно пожертвовать им?!
Он остановился, пошатнулся и упал в бездну.
Спустя миг, час, сутки, месяц, год, век или тысячелетия он услышал: «Радуйся, брат! Хорошо, что не наступил на Цветок.
Ты выдержал последнее испытание — на самоотверженность ради Красоты, — и принят в Шамбалу».
На его лицо опустилась светлая струя нежной и торжественной музыки.
Он открыл глаза.
Лик Мадонны
Брат и сестра.
Они были такими разными!
Она единственное наслаждение в жизни испытывала при посещении храма и лицезрении Мадонны, которую почитала превыше всех святых.
Он не верил ни в Бога, ни в чёрта.
Вёл разгульную жизнь и коллекционировал картины на языческие темы, преимущественно эротического содержания.
Однажды, когда брат собирался на аукцион, сестра робко сказала: «Купил бы ты что-нибудь Божественное...»
— Уж не Мадонну ли? — усмехнулся он.
— Как бы не так!
— Любуйся на неё в соборе...
И ушёл. Скоро он вернулся.
— Эй, сестричка! Взгляни-ка на мою Мадонну!
Она открыла дверь и отшатнулась.
В руках он держал картину с изображением козлоногого фавна, сладострастно обнимавшего пьяную вакханку...
Довольный своей шуткой, брат громко захохотал, да так неудержимо, что выронил картину.
Та с треском упала. Он нагнулся.
Картина была безнадёжно повреждена.
С его губ едва не сорвались ругательства, но грубые слова застряли в горле.
На местах отвалившейся краски открылась картина, бессовестно замалёванная художником.
Он узнал Лик Мадонны.
Богоматерь
На поле боя...
Так повстречался я с Тобой —
Моей судьбою.
Я в атакующий гамбит
На поле брани
Войной был брошен. Не убит,
А только ранен.
Нет, это не самообман!
Подсказывает сердце.
Открытка Та, как талисман,
Меня спасла от смерти.
С тех пор с гравюры на стене
У изголовья,
Будто склоняешься ко мне
С любовью.
Мадонна Боттичелли Ты!
Икона Ченстохова? —
В Твоих чертах Свет Чистоты
И Красоты Духовной.
Ты в образе могла предстать
Изиды, Афродиты...
И Та, и Эта ипостась
Материи Люциды.
В сиянии Высочайших Сфер
Тончайшего эфира,
Как поцелуй наук и вер,
Ты — Матерь Мира!
Краткая биографическая справка
Юлиан Долгин (р. 1918 г.) — получил школьное и институтское образование (литературный факультет), принадлежал к «небывалистам», группе оппозиционно настроенных поэтов 30-х годов. В 1938 году написал первое стихотворение и пифагорейском духе, ничего не зная об учении Пифагора.
С институтской скамьи ушёл на фронт, воевал рядовыми стрелком, вернулся с фронта инвалидом войны.
В середине шестидесятых годов познакомился с эзотерической математикой. С этих пор тема чисел стала ведущей во многих его исследованиях.
Начиная с 1966 года, Юлиан Иосифович всецело отдаёт себя реставрации философского и математического наследия Пифагора. Именно через него он встаёт на путь Учения Живой Этики.
