Это большая честь — говорить сразу вслед за Святославом Николаевичем. Я с ним познакомился в Индии, когда приехал туда послом Советского Союза. Конечно, до этого я о нем знал и даже мельком видел в 1974 году — на открытии выставки. Вскоре после моего приезда в Индию я попросил сотрудников посольства связаться с ним (он жил в Бангалоре) и узнать, когда он будет в Дели, с тем, чтобы можно было встретиться и поговорить. Святослав Николаевич сразу же откликнулся, и мы условились с ним встретиться.
Когда мы встречались, то я всегда отчетливо чувствовал, что говорю с человеком «не нашего круга». Это был представитель высокоинтеллигентного круга семьи Рерихов—людей, которые и мыслили, и жили по-своему, — и поэтому соприкосновение с ним из сферы нашего обыденного бытия рождало порой самые удивительные чувства. Как будто говоришь с человеком сегодня, а впечатление такое, что говоришь с людьми, которые жили до тебя, и не так, как все мы, а высокой, приподнятой жизнью.
Он был человеком исключительно интеллигентным, из среды той старой петербургской интеллигенции, которой я, естественно, не застал, хотя сам родился в Петербурге. В то же время это был очень искренний человек, и внимательный собеседник, который всегда стремился понять того, с кем он общался.
Во время первых встреч в наших отношениях была определенная натянутость: я не особенно знал Святослава Николаевича, кроме того, меня от него отделяла большая разница, и не возрастная, а в положении, в воспитании, в понимании окружающего мира.
Но чем дольше мы с ним встречались, тем свободнее и всё интереснее становилось с ним разговаривать. Я уже с самого начала понял, что это за человек, в дальнейшем это уже не мешало расспрашивать его, внимательно слушать, задавать наводящие вопросы с тем, чтобы как можно больше услышать от человека с такими знаниями, с таким жизненным опытом.
Когда сам шутил или слышал чью-то хорошую шутку, сдержанный в выражении своих чувств, он иногда улыбался очень застенчивой улыбкой. В этот момент он сразу как-то просветлевал, но потом вновь сдерживался с тем, чтобы слишком не раскачиваться в своих чувствах, как это частенько делаем мы. Ведь мы уж если «ха-ха-ха», так «ха-ха-ха», а он очень сдерживался, чтобы не мешать другому человеку тоже чувствовать себя по-своему.
Он много рассказывал о семье, о путешествиях, о жизни вместе с отцом, в том числе и в США, и в Париже, о том, как Николай Константинович работал в театре, и о декорациях, которые ему заказывали, — над ними они работали вместе.
Так изо дня в день при встречах я узнавал все больше и больше. Философские темы мы не затрагивали, но иногда, когда я расспрашивал его о путешествиях, то можно было услышать много такого, чего в книгах не прочитаешь, в частности, кое-какие интересные подробности, детали поведения Николая Константиновича и Елены Ивановны, их восприятие тех новых мест, в которых они бывали, тех новых людей, с которыми они встречались. Всегда это было исключительно интересно, и время пролетало совсем незаметно.
