Осязаемая материя искусства, – писал И.А.Ильин, – не есть важнейшее в искусстве; она не есть нечто самодовлеющее, и ее нельзя трактовать как «самостоятельное» тело художества, напротив: она есть нечто вторичное, служебное, повинное послушанием высшему смыслу произведения».[12] И еще: «… чтобы возыметь основной замысел, чтобы постигнуть художественный предмет, – ты должен уйти в глубину сердечного созерцания и вопросить из своего созерцающего сердца Бога, мир и человека о тайнах их бытия. Погрузись в эту духовную глубину, как в некое море, и вернись из нее с жемчужиной. Затеряйся в блаженных пространствах духовного опыта и принеси оттуда самый лучший цветок и соблюди в своем творчестве верность этой жемчужине и этому цветку».[13] «Цветы духа», «жемчужины духа» – вот, что приносит в плотный мир художник, погружаясь в духовные глубины своего внутреннего мира, и через них входя в контакт с нездешним, высшим миром. Однако этот цветок или жемчужина не являют собой плотный образ. Их превращает в образ рука самого художника, которая создает для него форму, энергетическим сердцем которой остается добытые трудами духовных усилий Цветок или Жемчужина. П.А.Флоренский называет это энергетическое явление кристаллом, около которого «выкристаллизовывается земной опыт, делаясь весь, в самом строении своем, символом духовного мира».[14]
Но как бы ни называлось то, чем наполняется усиленно работающий дух художника, соприкасающийся с иными мирами, энергетический процесс воплощения добытого Цветка, Жемчужины или Кристалла в форму плотного мира сложен, а подчас и мучителен.
Донато д'Анжело Браманте, современник великого Рафаэля, приводит рассказ художника, который как нельзя лучше иллюстрирует взаимоотношения художника с энергетикой иных миров и дает яркое представление о мучительности пути к истинной Красоте.
«И ночь и день беспрестанно, – пишет Браманте, – неутомимый дух его трудился в мыслях над образом Девы, но никогда не был в силах удовлетворить самому себе, ему казалось, что этот образ все еще отуманен каким-то мраком перед взорами фантазии. Однако иногда будто небесная искра заранивалась в его душу, и образ в светлых очертаниях являлся перед ним так, как хотелось бы (ему) написать его; но это было одно летучее мгновение: он не мог удерживать мечты в душе своей».* Далее Браманте повествует о том, как Рафаэль не вытер пел и стал писать Мадонну, и дух его все более воспламенялся.
Однажды он проснулся в большом волнении. «Во мраке ночи взор Рафаэля привлечен был светлым видением на стене против самого его ложа; он вгляделся в него и увидел, что висевший на стене, еще не оконченный образ Мадонны блистал кротким сиянием и казался совершенным и будто живым образом. Он так выражал свою божественность, что градом покатились слезы из очей изумленного Рафаэля. С каким неизъяснимо-трогательным видом он смотрел на него очами слезными, и каждую минуту казалось ему, этот образ хотел уже двигаться; даже мнилось, что он двигался на самом деле, но чудеснее всего, что Рафаэль нашел в нем именно то, чего искал всю жизнь и о чем имел темное и смутное предчувствие. Он не мог припомнить, как заснул опять, но вставши утром, будто вновь переродился; видение навеки врезалось в его душу и чувства, и вот почему удалось живописать Матерь Божию в том образе, в каком он носил Ее в душе своей, и с тех пор всегда с благоговейным трепетом смотрел на изображение своей Мадонны. – Вот что мне рассказал друг мой, дорогой Рафаэль, и я почел это чудо столь важным и замечательным, что для собственного наслаждения сохранил его на бумаге».[15]
